ПИСЬМО ИЗ ДУШАНБЕ (Русский перевод, “Letter from Dushanbe.”)

ПИСЬМО ИЗ ДУШАНБЕ (Русский перевод, “Letter from Dushanbe.”)

For the original English version published on The Calvert Journal, see here.

Перевод – Шер Хашимов.

Джамшед Холиков листает глянцевый журнал о среднеазиатском искусстве на пятом этаже знакового для советской эры здания, ныне в основном отданного под свадебные салоны и расположенного рядом с первыми очагами гражданских беспорядков, которые позже переросли в пятилетнюю гражданскую войну в Таджикистане. Холиков является одним из основателей и руководителей “Душанбе Арт Граунд” – центра искусств, целью которого является продвижение технологий цифровых медиа и практик современного искусства. Помещение на пятом этаже здания является студией “Арт Граунд”, наполненной солнечным светом ранней весны и ароматом растворимого кофе.

“Так… Он уехал… Он тоже… Она пока здесь… Он переехал, но часто навещает…”. Эти слова относятся к таджикским деятелям искусства, уже не проживающим в стране. Отсутствие экономических возможностей, рост авторитаризма и культурного консерватизма, и изоляция Таджикистана от всемирного сообщества искусств заставили большую часть лучших и ярких представителей страны уехать зарубеж.
Вполне возможно, что покинувшие страну уже не узнают Душанбе, если вернутся с визитом. Душанбе радикально трансформировался за двадцать пять лет с момента провозглашения Таджикистаном независимости и в особенности в последние десять лет: проживающие здесь с советских времен люди – возможно, чересчур податливые греху идеализации славного прошлого – утверждают, что космополитичный советский оазис, некогда известный своими фонтанами и деревьями, ныне превратился в поляризованный город богатых многоэтажек и труднодоступных трущоб. Главной причиной упадка города они считают трагическую гражданскую войну и последовавший исход представителей городской интеллигенции, которые забрали с собой десятилетия культурных воспоминаний и практик. Те, кто решил остаться в городе, вынуждены уживаться в живом палимпсесте, вечно сравнивая город, каким он когда-то был, с послевоенными реалиями.
Гражданская война по-прежнему резонирует практически на каждом уровне местного общества (несмотря на то, что завершилась она целых два десятилетия назад), являясь, возможно, наиболее важным фактором, влияющим на культурное и художественное производство, по крайней мере в Душанбе. Подобно черной дыре, ее искажающий эффект наиболее заметен в ее монолитном отсутствии.
“Не стоит раскачивать лодку» — вот он, слоган дня. “Мы все боимся раскола страны и ухода в хаос, как это было в годы войны”, — рассказывает Фаррух Негматзаде, возможно самый известный современный художник страны, на фоне апрельского снега, неожиданно выпавшего за ярко-белыми стенами его студии. “Это не наша задача, как артистов, начинать какие-либо движения. Возможно, будет лучше, если мы воздержимся от критики”. Или же, словами местного хэви-метал гитариста Джека Рока (что, естественно, является псевдонимом), “Никакой политики, никакой религии, никакой брани. Я повторяю эту мантру перед каждым выступлением, и я пытаюсь ее придерживаться. Не стоит создавать проблем”.

Наследие гражданской войны по-прежнему преследует людей по вполне понятным причинам: более пятидесяти тысяч таджиков погибло в течение пятилетнего конфликта между правительственными войсками и коалицией демократов-исламистов. Холиков считает восьмимесячный период оккупации столицы оппозиционными войсками худшим в своей жизни. “Я помню, как бойцы оппозиции швыряли хлеб на землю из грузовиков и смеялись, глядя на то, как голодные люди кидались на землю и боролись друг с другом за хлеб”.
Бахром Исматов, набирающий известность художник, учился в душанбинском художественном училище в годы войны. “У нас не было бумаги и ручек. На улице шла стрельба, мы слышали ее по пути в аудиторию. Мы были так напуганы. Ничто не может быть хуже подобного опыта. Однако мы продолжали учиться и работать”.
Учитывая масштаб войны и ее травму в сознании народа, стоит удивиться тому факту, что таджикские художники предпочитают не избавляться от своих демонов, а вместо этого придерживаться стиля, который местный коллекционер искусств Лола Улугова описывает как “пейзажи гор, полей, и кишлаков” и который посол Великобритании в Таджикистане Хью Филпотт, один из самых известных местных покровителей таджикского искусства, снисходительно называет “милым таджикским стилем”.
Самоцензура и государственный контроль также присутствуют и в таджикском музыкальном и театральном искусстве, которые исторически являлись приютом для некоторых из самых проницательных голосов несогласия и тревоги. Во второй половине 90-х, после окончания жестокой гражданской войны, душанбинская музыкальная и театральная сцена вновь начали расцветать. Местные музыканты стали экспериментировать с рэпом для выражения своего расстройства тем, что местный режим не выполнял обещания. Появились представители тяжелого рока и хэви-метал. Всемирно известные театральные режиссеры Барзу Абдураззаков и Султон Усмонов, наряду со многими другими деятелями, занимались постановками интересных представлений, среди которых выделялись “Трон Султана Махмуда” о коррумпирующем влиянии власти и “Безумие-1993” о гражданской войне в Таджикистане.
На стыке веков власти стали ограничивать свободу самовыражения. Министерство Культуры и Министерство Образования выступили с заявлениями, осуждающими рэп как несоответствующим таджикским ценностям, и запретили его в общественном транспорте. Премьера “Безумия-1993” сопровождалась давлением со стороны властей и в итоге привела к отъезду Абдураззакова зарубеж. После того, как ШТАБ (Школа Творческой Актуализации Будущего, коллектив современного искусства из Кыргызстана) поставила на территории Арт Граунда спектакль о необходимости радикальной политической инклюзивности, директоры центра были допрошены органами государственной безопасности, несмотря на полное неведение о планах ШТАБ.
Однако эти квази-репрессии кажутся лишними, ведь местное сообщество деятелей искусства активно ограничивает собственную деятельность в соответствии с запретительными указами местных министерств. Таджикский рэп теперь известен своей патриотичностью. Театр настолько осторожен, что Президент страны призвал к “большей смелости в написании сценариев” в своем последнем обращении к народу в честь праздника Навруз. В большей степени, чем репрессии, роль таджикского государства в отношении культурного производства ныне состоит в непреодолимой гомогенизации — единого набора утвержденных тем и форм, напоминающего в значительной степени то, как Душанбе стремительно колонизируется небоскребами, неотличимыми друг от друга и плодовитыми как грибы.
Душанбе некогда был Меккой советского театрального искусства, однако “театр ныне мертв”, по словам Хуршеда Мустафаева, актера и режиссера театральной группы имени Владимира Маяковского. Количество зрителей неуклонно падает, лучшие режиссеры страны уезжают на поиски более привлекательных пастбищ, и драматургия превращается в потерянное искусство в рамках ограниченных ресурсов таджикских образовательных учреждений.
Театральному искусству был нанесен смертельный удар в прошлом году, когда местное правительство, несмотря на ярые протесты населения, снесло здание душанбинского театра имени Владимира Маяковского – здание в конструктивистском стиле, датировавшимся 1924 годом, которое изначально служило в качестве Дома Колхозника и в котором в 1929 году было провозглашено создание Таджикской Советской Социалистической Республики. Словно в попытке не позволить свежей ране зажить, правительство пока оставило территорию, ранее занимаемую театром в самом сердце города, пустой и покрытой травой.
Театр имени Маяковского был приютом контркультурных элементов Душанбе, или, по словам Джека Рока, “культурным гетто” русско- и англоговорящей интеллигенции. В годы гражданской войны, труппа театра выступала перед зданием для развлечения государственных войск, а сам театр неоднократно принимал рок-концерты.
“Это здание было чем-то большим, оно представляло собой паутину, систему человеческих взаимоотношений. Оно работало как часы: стоило вам включить свет, как все его элементы оживали. Костюмеры в своих мастерских, администраторы в своем офисе, актеры…”, — рассказывает Мустафаев. “Теперь, когда я проезжаю мимо, я стараюсь не смотреть в окно такси; когда иду пешком, то выбираю другой маршрут, лишь бы избежать эту территорию. Это был наш дом, а теперь его нет. Поле, на котором раньше стояло здание театра, стало кладбищем таджикской культуры”.
Временное пристанище труппы театра имени Маяковского, светло-голубое здание театра имени Лохути, расположено почти напротив одной из самых больших мечетей города. После полудня каждую пятницу площадь перед театром заполнена группами мужчин, разговаривающими на обратном пути с пятничной молитвы. Пока посещаемость театров падает, посещаемость мечетей взлетает вверх из-за растущего религиозного консерватизма. “[В советские годы], когда мы выступали в театре имени Лохути, билеты распродавали за целую неделю до представления. Никто не ходил в мечети, все шли в театр. Театр был нашей религией!” — сетует Хабибулло Абдураззаков, один из основоположников таджикского театрального искусства и отец Барзу.

Многие представители выжившей культурной элиты города жалуются на растущую религиозность, однако некоторые художники окунулись в ислам в поисках вдохновения так, как им не позволялось в годы советской власти. Статуя Ленина, некогда доминировавшая над главной площадью Душанбе, ныне постыдно покоится среди сломанных электрических чайников и звука токарных станков на заднем дворе Союза художников. В сегодняшнюю не по сезону холодную среду художники собираются на чаепитие на втором этаже здания Союза в студии Далера Михтоджева. В углу тесно обставленной комнаты покоятся холсты, недавно возвращенные с выставки во французском посольстве. Михтоджев, практикующий мусульманин (он молится у себя в студии), избегает людских изображений в своей работе; его выставки находят вдохновение в поэзии Омара Хайяма и включают в себя мотивы кувшинов и окон. “Жизнь хороша”, — мягко отмечает он.
“Если интерес к современному искусству не начнет расти в ближайшие десять-пятнадцать лет, я буду вынужден закрыть “Арт Граунд”, — вздыхает Холиков. Он не одинок в своем пессимизме. “Коллекционерам важно покупать сейчас образцы таджикского искусства – я не представляю появление новых художников в ближайшем будущем”, — качает головой Улугова.
Глядя на эти блеклые перспективы, не стоит удивляться решению многих деятелей искусства покинуть страну. Эскапизм порой кажется национальной идеей. Побеги через границу – один из способов его выражения, но, если судить по растущей посещаемости активно наводняющих Душанбе новых кафе в западном стиле, жители города также отдаются пасификации путем поглощения капучино.
Некоторые утверждают, что город купается в апатии так же основательно, как и в пузырящемся солнечном свете, который является его отличительной чертой и который немилосердно бьет по ныне лишенным тени деревьев улицам. Для многих кажется невозможным, что Душанбе когда-нибудь вновь обретет хотя бы тень того мультикультурализма и живости, которые они помнят как советское наследие города. Они, скорее всего, правы. На данный момент город находится в спячке, зализывая свои раны и все еще пытаясь считаться с прошлым, которое просачивается в блеклое настоящее.

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *